У меня пропала книга. Подарочное издание «Mitchell Story». На ее страницах, вся в белой пене, застыла речка Арв, а вместе с нею застыли и станки на фабрике мсье Понса. Со старой, размытой фотографии рассеянно смотрел на меня Морис Жакемен — создатель легендарной 300-ой. Массивным серебром отливала юбилейная, миллионная катушка. Там улыбались космонавты Севастьянов и Стаффорд, получая презент — фирменный спиннинговый комплект. Эту книгу мне подарил сам Жак Пралле еще в те незапамятные времена, когда в катушках было по одному, максимум по три «шарика». Книга хранилась у меня целую эпоху, пережила перестройку и «путч», два кризиса, многочисленные офисные переезды. Чего только не пережила! И вот — пропала…

К чему это я?

Да так, вспоминается разное. Старая, рассохшаяся одноколенка, найденная на чердаке. На ней, на полусгнившей нитке, еще болтался поплавок и ржавый крючок. Первая рыбалка на дачном пруду, куда меня отвела покойная матушка. Мы шли долго, на край света. Мать была молодая, веселая и очень гордилась своим сыном, который, как настоящий мужичок, терпеливо вышагивал рядом, и нес удочку, в несколько раз длиннее его.

Друг детства Генка… Сверкающая, грохочущая, нестерпимо шумящая дождем буря. Рыжие ручьи, рвущиеся в пруд, и ротаны, которых мы ловили в тот день, скользя по размякшей глине берега. Потом дождь перестал, мы разожгли костерок, насаживали этих ротанов на палочку и жарили до черноты, до обгорелого хруста.

А еще вспоминается загадочная, неторопливая рыба, которая нехотя выплыла из травы на пронизанный солнцем желтый пятачок чистой воды, схватила жирную личинку на моей удочке и поплыла восвояси. Плохонькая лесочка лопнула, и рыба ушла, унося драгоценный крючок и необыкновенную личинку. Все это произошло так медленно и было так нереально, что я бы и не поверил, если бы не оторванная леска. Затем я несколько лет искал похожую личинку, но так и не нашел.

Потом я повзрослел и стал просто чемпионом по вылавливанию ротанов. Только мы их звали бычками. Никто не ловил больше меня. Я ловил их сотнями, быстро передвигаясь вдоль берега, от окна к окну, от одной коряги к другой. Я ненавидел «бычков» — ведь мне сказали, что они едят икру «хороших» рыб. Свой улов я относил соседскому коту Ваське. Он плотно, по-хозяйски, усаживался над этой горой рыбы, подбирал под себя пушистый хвост, наклонял голову, и с хрустом пожирал «бычков» одного за другим. Однажды бедный Васька так обожрался «бычками», что его долго рвало. После этого, завидев меня с очередным уловом, кот жалобно мяукал и уходил под крыльцо.

Кто-то сказал матери, что из бычков получается отличная уха. Время от времени я отбирал самых крупных, и мать варила на керосинке прозрачную, пахучую уху. Керосинка, зло сверкая мутным огненным глазом, стояла в коридоре, и если забывали поправить фитили, начинала, словно в отместку, нещадно чадить. Мясо у бычков было белое, рассыпчатое.

Вот я еще немного повзрослел, и у меня завелась настоящая бамбуковая двухколенка! Я научился мастерски ловить плотву и облавливал мужиков, сидящих рядом. Они смачно, со свистом, хлестали из-за спины своими трехколенками. Их поплавки ложились далеко, там, где по моим представлениям рыбы было видимо-невидимо.

Я еще не достаточно взрослый, чтобы занимать лучшие и удобные места, и, чтобы меня не согнали, устраиваюсь под ивой, склонившейся над водой. Забрасываю с вывертом, сбоку, прямо рядом с камышом. Я так наловчился, что мне это совсем не сложно.

А вот у меня уже три удочки, которые я ставлю веером, как заправский взрослый рыболов. Две настоящих трехколенки и одна самодельная, где последнее колено из орешника. Конечно, у меня нет таких шикарных рогулек, которые мужики вытачивают себе на заводе, и я им тихо завидую. Но, собирая удочки, я каждый раз крепко приматываю к ним свои рогульки, которые я вырезал в лесу, а не бегаю по берегу и не режу кусты…

У меня уже свое заветное место, которое никто не занимает, и примета: как только солнце заходит вон за тот дом, у меня клюет. Однажды вечером ко мне подошли друзья, и мы заболтались. Оглядываюсь, а моя самоделка тихо уплывает от берега. Бросаюсь, хватаю обеими руками, тащу… Вокруг толпа, все советуют, шум, гам, мат-перемат. Один мужик хватает руками леску и тянет… Ору на него не своим голосом, тот от неожиданности отпускает. Вытаскиваю рыбину, сматываю удочки и, прижимая добычу к груди, бегу домой. Мать охает и ахает. Наполняю ванну, и карп, уткнувшись носом в угол, грустно дышит в своей последней, пахнущей хлоркой, купели.

Как огромно было восходящее солнце, как долог день, каким сладостным ожиданием наполняли душу цепочки пузырьков возле поплавка. Ближе, ближе, совсем рядом. Дрогнул, покачнулся поплавок… Что делать? Подсекать или подождать? Споры о верной подсечке среди рыболовов не прекращались. Самое надежное, когда рыба «повела». Тут, однозначно, подсекай! А если «выложила»? И сидели рыбаки, замерев над своими удочками, забывая дышать. Вот у соседа слева «выложило». Подсечка, обрыв! Выкладывает на среднюю, обрыв! Повело на последнюю, правую. Обрыв! Коротко, но витиевато матюкнувшись, сосед собирает удочки и уходит. Ни у кого больше не клюет. Все только сидят и перешептываются, обсуждают… Эх, удочка!

Вот и у меня подрос сын. Ловим вместе. Ему незачем было завидовать «взрослым дядькам», ведь его первыми удочками были пятерка и шестерка, выпущенные фирмой «Reglass» для «Mitchell». Фантастические удилища. Ограниченная серия. И ведь живы еще! Сколько рыбы выловлено на эти удочки… Бычков и плотвы, карасей и карпов, подлещиков, лещей, уклейки и, даже экзотического буффало! Последний, кого поймал на пятерку, — подлещик на полтора кило, на леску 0,10 и без подсака. А потом появилась семерка Garbolino. Это удочка для крупной рыбы, для течения. А потом пошли невообразимые семерки по 165 граммов с двумя демпферами, чтобы гасить колебания и тяжелые, мощные «strong» — на карпа. Быстрые, точные, они «ложатся» в руку. Ты машешь ими, и они заговаривают с тобой, рассказывают, как они будут забрасывать, подсекать, как держать рыбу. Ты сразу проникаешься к ним доверием, ты веришь им. У каждой из них свой характер, своя песня. Они — твои друзья, и ты ухаживаешь за ними, чистишь и холишь. Ты никогда не дашь удочку в чужие руки — это… как предательство, как надругательство. Лучше прослыть жмотом или еще кем. Вот, есть запасные. Новенькие, не обловленные, еще не успевшие стать твоими друзьями. Эти — пожалуйста.

Да, удочка — это кусочек жизни. Это удивительные запахи на кухне, это секретные «еще чуть-чуть, еще капельку…». Это мастерски, хлопьями сваренный геркулес, это упругий червяк, которого ты дрожащими от нетерпения пальцами достаешь из коробки. Это красота вокруг, это короткие мгновения тишины, когда замирают птицы, предвкушая появление жаркого солнца. Это гладь воды и туман над ней. Это замирание сердца при дрожании поплавка. Это поднявшийся ветер и грязная, свинцовая волна, когда с неохотой понимаешь: все, рыбалка закончилась, таинство свершилось, пора домой.

Ну, а спиннинг? А что спиннинг! Я тоже спиннингист. Спиннинг — тоже рыбалка, только другая — механическая. Не в смысле «однообразная», а в смысле «техническая». Спиннингом ты работаешь. Ты кидаешь, крутишь, щелкаешь дужкой. Ты видишь только кончик спиннинга и бегущий шнур, ты прислушиваешься к «удару». Тебе некогда смотреть на солнце, радоваться пичужкам, любоваться стрекозами. Ты не видишь водомерок и жуков-плавунцов. Даже бесшабашные лягушки, завидя тебя, разбегаются и прекращают свои песни. Спиннинг — это тоже рыбалка, но только немножко другая. И среди спиннингистов полно романтиков, которые жадно вдыхают каждое утро, каждую зарю. Но спиннинг — это новый век. Это век не сонной деревни с ее петухами-будильниками и высоким, звездным небом, но век рекламно-огненных городов, поющих телевизоров и чадящих машин. Человек, привыкший жить в темпе города, уже не усидит за удочкой. Вот только природа, ее вековой покой, неспешный шепот вод и шум листвы не отпускают его. Помилуйте, часами следить за поплавком… Увольте! Спиннинг, с его вечным движением, подшипниками, бесконечным винтом, титаном и «сиком» — вот это его, горожанина, стихия.

Такие мысли пришли в голову. Целая жизнь промелькнула, а всего-то: потерялась старая книга, никому, кроме меня, особо и не нужная.

Автор: Дмитрий Хмара

30.08.2010