Костя позвонил мне в один из морозных дней, когда деревья и кусты под окнами стояли седыми от инея и даже на улицу выходить не хотелось.

— Привет, Василич! Как твоя печенка? В больницу больше не приглашают? Ну, и больно хорошо! Вот и меня тоже больше не зовут. Мне, брат, думается, что их несколько смутили наши не совсем джентльменские выражения, которыми мы, как говорили, встречали свое «воскрешение» в реанимации. А ты, говорят, к тому же и все дренажные трубки из своего бока пытался тогда вырвать… Ну, да ладно. Что нам старое вспоминать? Как говорится живы, мол, и слава Богу! Но я к тебе по делу. Поехали налимишек половить? Самая их погода. А жареная налимья печенка — объедение, пальчики оближешь… Одному, конечно, ехать паршиво, а вдвоем-то — самое хорошо! А у тебя, помнится, вроде бы и зимняя шведская палатка была? Цела еще? Вот она-то и пригодится.

— Да ну тебя! — говорю, — какая еще рыбалка в такую стужу? Подождем, дружок, тепла весеннего, а уж потом и зачирикаем и крылышками замашем.

— Да ты чего? Я же всерьез тебя приглашаю, а ты на попятную! Тоже мне старый рыболов, пол России объехавший! Я тебя не ночь сидеть в палатке над лунками приглашаю, а совсем на другую. новую рыбалку. Можно сказать, на музыкальную.

— Опять хохмишь? — спрашиваю. — Какая еще там «музыкальная»? У нас не Амазонка, и не Центральная Африка, где, говорят, и рыбы поют. У нас ерши, так и те, наверное, замерзли в такую погодку…

— Да ну тебя! — в свою очередь рассердился он. — По телефону ругаться не буду, а вечером к тебе заеду и покажу кое-что.

Признаться, увидеть Костю, балагура и хохмача, неистощимого на всякие выдумки, мне было приятно. Мы подружились с ним в больнице, где «на равных» бродили по коридору хирургического корпуса с дренажными трубками и провонявшими желчью и кровью пакетами. Оба оказались рыболовами, а поскольку рыбак рыбака видит издалека, сначала познакомились, разговорились, а потом и подружились, несмотря на солидную разницу в возрасте. Тощий, высокий, похожий на Дон-Кихота, Костя, был оптимистом, что очень важно в таком не очень веселом заведении, как больница. А оптимизм весьма способствует выздоровлению. Костя немножко завидовал мне в том, что за годы работы я побывал в самых разных краях страны нашей и ловил всякую рыбу, на всяких реках, озерах, и даже морях. Но зато почти все водоемы нашей Ивановской области он знал отлично. И, по его словам, рыбак был не из последних.

Как и обещался, Костя приехал ко мне вечером. Задев шапкой притолоку двери, он загремел дюралевым «шарабаном» и наполнил тишину комнат своим хрипловатым, простуженным голосом.

— Вот, Василич, посмотри, какую я штуку смастерил. В старых журналах вычитал, что налим наш настоящий меломан! И что еще наши с тобой предки его на подобные «погремухи» ловили во множестве. И не ночами, а днем! Вот как. Ну, я немножко по-своему ее сделал, но, думаю, ловить будет! — проговорил Костя вместо приветствия, и вытащил из «шарабана» что-то лишь отдаленно напоминающее грубую короткую удочку, на толстенную лесу которой были навязаны блестящие стальные кольца и здоровенные крючки-«двойники». — Видал что-нибудь подобное? –Задорно поинтересовался он, готовый, похоже, защищать свое изобретение.

— Нет. — Честно признался я. — Разные снасти видел, даже «мормышки» с грецкий орех размером, на которые в Северной Карелии в озерах лососей и большущих окуней ловили. А таких «громыхал» не видывал. Ты чего? Разыграть меня надумал? Про то, что ловят налимов на несколько блесен, последовательно навязанных на лесу, слышал, а вот на кольца от собачьих цепей — нет. Тут ты, перемудрил чего-то, явно перемудрил.

— Ладно, не буду я с тобой спорить. Рыбалка покажет кто прав, а кто не прав. А для тебя я червячков хороших у жены в горшках цветочных наковырял. Ты ведь, наверняка по-своему рыбачить станешь. Ну, договорились? Смотри, не проспи. Я часиков в семь за тобой приеду…

Было еще темно, когда под окном негромко загудела машина, и Костя застучал в дверь. Я натянул комбинезон с утеплителем, обулся, и прихватив свой «шарабан» с удочками, палатку и небольшой бур из титанового сплава, из тех, которые у нас «беговыми» называют, вышел.

Морозило изрядно, хотя и не так, как вчера. Костя улыбался довольно.

— Порядок, старина. Все как в аптеке! Значит и налимы будут. Ведь мы не как-нибудь, а с музыкой к ним едем…

«Нива» шла мягко. Костя позаботился и о себе, ведь и года не прошло со времени операции, и печень требовала вежливого обращения. Я еще как следует не проснулся и подремывал, изредка посматривая на освещенную фарами дорогу, когда Костя потряс меня за плечо: — Хватит дрыхнуть, Василич! Приехали!

Поздний зимний рассвет высветил дома какой-то деревни, синюю гряду недальнего леса, синее заснеженное поле или луг за околицей. Костя зашел на несколько минут в ближний дом, в окнах которого уже горел свет, вскоре вышел и призывно махнул мне рукой.

— Пошли. Тут до Нерли напрямик с километр, не больше. Там, за огородами тропку рыбацкая должна быть. По ней и двинем.

До реки действительно, совсем близко оказалось. Тропка вывела нас на берег возле островов делящих заснеженную реку как раз пополам. Съехав с берегового обрывчика, гремя «шарабанами», мы обогнули первый остров и решили дальше не идти. Если налим надумает клевать — тут для него самое место должно быть. Дно в этих местах у Нерли жесткое галечно-глинистое. Такие места налим обычно для нереста выбирает.

Лед оказался не толстый и я пяток лунок я просверлил на одном дыхании. Над тремя поставили палатку, распустившуюся разноцветным капроновым колокольчиком.

Костя вынул из «шарабана» свое гремучее изобретение, а мне протянул баночку с червями.

— Вместе начнем, или как? — справился он, опуская в лунку позванивающую кольцами леску.

— Нет, брат, лучше, пожалуй, порознь! — говорю. — Ты со своей «погремушкой» в палатке сиди, а я в сторонке попробую. Может быть на крупную мормышку поклюет. Я их раньше зимой в Тезе на устье Молохты лавливал. Не крупных, все больше «веретешек» граммов по двести, но ловил и по десятку порой.

Костя остался в палатке, а я устроился прямо под обрывистым подмытым бережком острова. Покивал, покивал и пару «веретешек» вытащил. Вытащил забавно — вперед хвостами, и они тут же окоченели на морозе темными палочками. Лунок пять еще опробовал, леса обмерзла, толстой, как спичка стала. И уж подумывал я к другим островам податься, когда покрупнее налимчик клюнул. Толстый, едва в лунку прошел. Ну, тут уже другое дело. И интерес к ловле появился. Так вдоль всего острова и прошел В конце его, в суводинке, налимчик почаще начал клевать. Один за другим «веретешки» на мормышку вешались. А потом и двух килограммовых вытащил. Совсем неплохо! И тут я о Косте вспомнил. Уж разыгрывал он меня или нет, — думаю, — а нехорошо мужика пустым-то оставлять! На его гремучую дубину вряд ли чего попадется, а налим-то в реке есть, и на нормальную удочку поймает и он.

Открыл я полог палатки и глазам не поверил. Сидит Костя на своем «шарабане» и с этакой хитрой улыбочкой «погремушкой» поигрывает. А у стенки палатки целая груда налимов наморожена! Вот тебе и «громыхало»! Выходит, что напрасно я ему не поверил? Бывает же такое!

— Неужели ты их на свою «погремушку» наудил?! — спрашиваю. — Никогда бы не поверил, если бы сам не увидел!

— На нее, на нее матушку! — рассмеялся Костя, видя мое удивление. — Хочешь — на попробуй сам, а я перекурю на свежем воздухе да ноги разомну, а то зябнуть стали чего-то.

Убрал Костя налимов в шарабан, вручил мне свое гремучее сооружение и вылез из палатки.

Брякал, я брякал его «погремушкой», и так и сяк старался — все без толку. Попробовал в другой лунке — тот же результат. Может, он уже всех налимов здесь выловил? — думаю, — или секрет у него какой есть?

Тут Костя в палатку заглянул, и мне, вроде бы, нервным показался. — Да не бойся, — говорю, — не раскрыл я твой секрет. С нулевым результатом по дну громыхаю…

— Знаешь, Василич, замерз я что-то, — говорит. — Да и налимов наудили, куда с добром! Давай-ка мы с тобой домой собираться.

— Давай! — охотно согласился я. — Меня тоже морозец пробирает. И пальцы свело, не разогнуть…

Собрали мы вдвоем непослушную от холода палатку, кое-как в чехол запихали, собрали удочки, бур я сложил, и затопали мы по тропке к деревне. Костя впереди, нет — нет, да и обернется ко мне с какой-то непонятной, хитрой усмешкой. Мне даже обидно стало. Чему, мол, ухмыляется длинный стручок? Тому, что я хромаю что ли? Прошел бы с мое, по всякому бездорожью, болотам да тайге, по горным тропинкам полазил бы — еще не так бы захромал на обе ноги! Какой же он спарщик на рыбалке, — думаю, — если над товарищем своим смеется?! Нет, с таким приятелем мне не по дороге!

Но оказалось, что причина–то совсем в другом. Об этом он сам рассказал мне, когда деревня далеко позади осталась.

— Ну, Василич, все никак не разгадаешь секрет мой? А «погремухе» моей все же, вижу, не веришь? — смеется. — Только об этом я и впрямь в старом рыболовном журнале прочитал. Правда, там «погремуху» такую несколько иначе описывают. А я ее, как сумел, так и смастерил. Может и не больно удачную. Я ведь тебя вроде как эксперта пригласил. Ну, признаюсь, «купил» тебя немножко. А то бы ты, пожалуй, и не поехал. Да еще подумал и о том, как, мол, старый рыбак вывернется в такой ситуации? И уж если пустыми-то вернемся так двоим-то не так обидно даже и в дураках остаться. А ты не только вывернулся, но и меня пришел удить звать… Так что уж ты не обижайся на меня. Ладно? Ну, а что секрета моего касается, так он совсем другой, чем ты думаешь. Я видишь ли, в третьей лунке, на которую ты и внимания не обратил — она позади меня была, в углу палатки, зацепил своей «погремухой» за какую-то веревку. Думал, может от сети или «флажок» чей старый зацепил. Тяну к себе, вроде подается, а потом, как пружина назад лесу утягивает. Рассердился я, да и свое изобретение жалко — сколько я там колец да крючков навязал. Вытащил топорик, раздолбил лунку пошире, и начал тянуть напропалую, благо леса-то у меня хоть корягу выдержит. Подтянул, багориком подхватил, а потом и рукой. Ухватил я ту веревку, поднатужился, да и вытащил в лунку мотню крылены. И в мотне той налимов полно понабилось. Ну, я, не будь дурак, и веревки кусок отхватил, за которую моя «погремушка» зацепилась крючками, и из мотни подходяще налимишек натаскал да набросал в палатку. А потом отпустил крылену опять в воду. Только веревку обрезал. Наверное, теперь мотня развязалась и уж если и попадутся налимы в нее, так все равно обратно на волю выберутся. Вот я и поторопил тебя с отъездом, чтобы хозяева крылены мою проделку не заметили, да нам с тобой по шеям бы не наложили!

— Вот, — говорю, — черт ты этакий, зубоскал окаянный! Из-за твоей проделки и мне бы ни за что, ни про что попало! Тут ведь и колом огреть могут!

— А пускай не браконьерят! — смеется Костя. — Мы вроде как рыбнадзору помощниками оказались!

— Ну ладно, — согласился я с ним. — Больше налимов в Нерли будет. А скажи-ка мне, ты хоть одного налима на свою «музыку» поймал?

— А что бы ты думал, Василич? Двух небольшеньких дурачков зацепил-таки. То ли они и впрямь меломанами оказались, то ли их червяки привлекли. Ведь и я на крючки двойников червей подсаживал…

Так и закончилась наша «музыкальная» рыбалка. Но налимов все же наловили, и жареная налимья печенка действительно была очень вкусной.

Автор: Вадим Назаров

03.11.2009